Я давно простила тебя, мама!


    инвалидыЯ беру новый лист бумаги и чувствую, как где-то в середине живота начинает закручиваться спираль, потому что...
    - Сегодня мы будем рисовать портрет мамы, - говорит Ольга Михайловна и моментально превращается из любимого преподавателя в монстра.
    - Вы можете изобразить свой портрет, - продолжает наш учитель рисования, - чтобы потом подарить его маме.
    Спираль закручивается все сильнее. Банка с водой опрокидывается, и пока еще чистая жидкость заливает бумагу...

    — Что с тобой, Ксения? Ты плохо себя чувствуешь? — Ольга Михайловна с беспокойством оборачивается ко мне. — Тебе помочь?.. Саша, Лена! Помогите Ксении вытереть воду!

    — Нет, не надо! Я сама!

    Я судорожно ищу босыми ногами тапочки, срываюсь с места и бегу за тряпкой. Это вынужденное движение ослабляет спираль, давая возможность дышать. Шушуканье за спиной меня не трогает — пусть! Какие же это пустяки!

    Я возвращаюсь на свое место. Чистая бумага — это я. Каждый свой день я рисую заново. Рисую с тех пор, как в двухлетнем возрасте бабушка вложила мне в пальцы карандаш. На моих рисунках нет людей.

    Потому что у любого человека есть мама, а у меня… Спираль снова сжимается.

    — Ольга Михайловна, разрешите мне нарисовать цветы!

    — Нет, Ксения, есть программа, которую надо выполнять…

    — Не буду рисовать портрет! Я не люблю портреты. А художник должен рисовать с любовью. Вы сами это говорили!

    — Придется мне поговорить с бабушкой. Она, наверное, ждет тебя, — Ольга Михайловна направляется к двери.

    — Не надо! — мой голос дрожит. — Я нарисую портрет. В другой раз, — тихо говорю я, хотя точно знаю, что другого раза не будет. — Я хочу подарить цветы.

    — Ну, хорошо, хорошо, — учительница неохотно соглашается и продолжает урок. — Итак, портрет…

    Испорченная бумага — это тоже я. Но и на испорченной можно рисовать. Для этого существуют краски. Я развожу темно-синюю и делаю широкий мазок. Сегодня у меня будут ирисы. В лиловых ирисах есть все цвета ночи. Бабушка взяла меня из детского дома, потому что не могла спать. Это было четырнадцать лет назад. Через полгода мои родители разошлись. Я набираю на кисть темно-красную, почти черную краску и начинаю рисовать гвоздики. Две. Эти цветы всегда одиноки на своем хрупком стебле. Как и мои родители — отец и мать. Мои черные гвоздики ложатся на стол. Им нет места в букете. Как и мне нет места в жизни моей матери.

    Я вспоминаю вчерашний вечер. Скорая только что забрала деда в больницу. Он крепился несколько дней, но вчера ему стало совсем плохо. Бабушка долго молилась перед иконой «Всех скорбящих Радость», потом медленно подошла к телефону и по памяти набрала номер.

    — Здравствуй, Инна. — По напряженному голосу я поняла, что она разговаривает с моей матерью. — У нас дед в больнице, совсем сдал. Мне надо быть с ним. Ты не могла бы пару дней пожить у нас и помочь Ксюше? Мне больше некого просить…

    Бабушка выслушала ответ, осторожно, как стеклянную, положила трубку и медленно опустилась на стоявший рядом пуфик. Из ее глаз текли слезы.

    — Что, что она сказала?! — я подскочила к бабушке и встала перед ней на колени.

    — Сказала, что у нее свои планы.

    Я уткнулась носом в ее горячие руки. Говорить было нечего. Знакомая стальная пружина скручивает мне живот. Я поднимаю голову и смотрю в покрасневшие бабушкины глаза.

    — Поезжай к деду. Я справлюсь.

    — Как?! Что ты говоришь, Ксюша?

    — Я справлюсь! Позвоню Лене. Из класса. Попрошу мне помочь. Она согласится.

    Я говорила, останавливаясь на каждом слове. Как будто сама себе не верила. Потом добавила:

    — Когда-то же надо начинать…

    Вот так сегодня утром впервые в своей жизни я осталась одна — без бабушки. Впервые чужие руки делали то, что всегда делала она. Когда ко мне прикасались неродные холодные пальцы, я скрежетала зубами и растягивала в улыбке сжатые губы. Мне казалось, что я не выдержу, но вспоминала про деда и говорила себе, что это ему плохо — не мне. Что бабушка нужна там…

    И сейчас она не ждала меня на стульчике в конце школьного коридора.

    Я оборачиваю мои лиловые ирисы бледно-розовым шарфом. Он легкий, почти прозрачный и нежный, как бабушкины руки. Его конец спускается вниз и слегка касается черных гвоздик…

    Мои родители еще придут ко мне. Им нужна дочь — отличница, спортсменка и успешная художница. Они еще этого не знают, но они придут. Они придут, и, наверное, я их прощу. Потому что так надо. Потому что я не могу всю жизнь сжиматься и съеживаться при простом слове из четырех букв. Потому что у человека должна быть МАМА.

    Я их прощу. Я их уже простила! Но мы никогда не возьмемся за руки, как это рисуют дети. Все, кроме меня.

    Потому что, когда я родилась, у меня не было рук.

    Анна Демидова


    источник

    Похожие новости
  • Жили они долго и счастливо
  • Мечты сбываются
  • История темного подвала
  • Апрель - знаковый месяц года
  • Мой конец света
  • Вот такая жизнь

  • Добавить комментарий
    Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
    Вопрос: Любишь кататься, люби и ... возить (вставьте недостающее слово)

    Запрещено использовать не нормативную лексику, оскорбление других пользователей данного сайта, активные ссылки на сторонние сайты, реклама в комментариях.